The article deals with the phenomenon of “public privacy” in Russian children’s and adolescent diary prose from the second half of the 19thto the early 20th century. Drawing on the diaries of D.I. Pisarev, M.K. Bashkirtseva, E.A. Dyakonova, V.M. Pechatalshchikova, the Kramarenko brothers, as well as fictional works by V.F. Odoevsky, S. Butkevich, and V.P. Avenarius, the author traces the genre’s transformation from a pedagogical report and controlled family document to an intimate confession and, subsequently, to a literary project oriented toward public reading. The author argues that even in cases where the diary was not intended for publication, its narrative structure inherently presupposes the presence of an Other — a parent, mentor, teacher, or hypothetical reader. In fictional prose, the same mechanisms of “family publicity” and the figure of the censor find specific embodiment: the article analyses techniques of stylization as an authentic ego‑document, the role of paratextual elements, and strategies that legitimize fiction through documentary form. The article concludes that the inherent external addressivity of the genre predetermined its dominant role in Russian children’s and adolescent literature.
В статье исследуется феномен «публичной приватности» в русской детской и подростковой дневниковой прозе второй половины XIX–начала XX века. На материале дневников Д.И. Писарева, М.К. Башкирцевой, Е.А. Дьяконовой, В.М. Печатальщиковой, братьев Крамаренко, а также художественных произведений В.Ф. Одоевского, С. Буткевич и В.П. Авенариуса прослеживается трансформация жанра от педагогического отчёта и контролируемого семейного документа к интимной исповеди и, далее, к литературному проекту, ориентированному на публичное прочтение. Автор доказывает, что даже в тех случаях, когда дневник не был рассчитан на публикацию, его нарративная структура изначально предполагала присутствие Другого — родителя, наставника, учительницы или гипотетического читателя. В художественной прозе те же механизмы «семейной публичности» и фигура цензора находят специфическое воплощение: анализируются приёмы стилизации под подлинный эго‑документ, роль паратекстуальных элементов и стратегии, легитимирующие вымысел через документальную форму. Делается вывод, что адресованность вовне, заложенная в самой природе жанра, предопределила доминирующую роль дневниковой формы в русской литературе для детей и подростков.
[Полный текст статьи отсутствует в исходных данных. Необходимо добавить текст из PDF или другого источника.]